Вино.


Вино, мой ясный друг от адских дел изгнанья,

когда среди грущу славянского страданья,

один лишь ты мне помогаешь быть:

здесь не с кем и беседу разделить

о мудром, о душе; недолгий рай поэта!

На пасмурных брегах холодной дикой Леты -

уж сколько здесь сижу...


Друзей мне нет среди живых гробов

духовных инвалидов, мертвецов,

святых лишь только с виду лицемеров

и без царя, отечества и веры.

Они не знают книг, и тем себе счастливы

жить без мозгов, зато вполне красиво!


Мятет их прах суровый рок в низинах -

уж сотню лет тому все счастливы наживой

с их коммунизма, и ползти по магазинам

их рай - и умирать и, общий грех,

Гундяев отпевает скопом всех!!!


Сходили в магазин, и без молитвы

все дети, внуки Ленина, хамиты,

поевши, дрыхнуть и сопеть. В том их пример

безбожной обезьяны СССР,

чему учил их глуп масоний Дарвин

в учебниках стократно препрославлен.


Все пря чертей у трона в государстве

без Императора в антихристовом царстве.


Вино, на это кладбище веков,

язычников, жидов  и дураков,

напившись как бессмысленные дети

сатирой злой да ковыряем всем на свете!

Под хрюканые мещан во пасти рока

пребудут все они от нас далеко.


аминь 

Скифы.


Мы прах ночи у мирового Древа,

но яры, красны знамена, напевы

у нас у скифов Вечного Огня,

и гекатомбы средь живого дня!


Мы атеизмом прочим ядовиты,

поем Топор, Войну и оборону -

не знаем мы ни неба, ни молитвы,

ни тишины, Проклятьем заклеймены.


Идем мы грозно ковылем Пустыни,

степей кровавых гибельные дети,

мы Мавзолей воздвигли как твердыню

во страх и ужас всем богам соседей!


Змеей уходим в пропасти земли

под Мавзолей в сени пустого Храма,

как сам  Иуда черный из петли

и с пентаграммой лбов Адонирама.


На радость красных и свирепых бес

свирепы сами, мы грозой Истории

и с булавой стальной наперевес

грядем бесстрашно в ад и Крематорий.

Узнику


Приветствую тебя, монах, гроза жидов,

изгнанник радостный бесовских городов,

в узилище уральском заточен,

сколь славен ты у будущих времен,

как русский Царь незапный вдруг на царстве

жидовской тьме в печальном государстве

вдруг воссияет о бесовские полки!


Архангелы до Немана-реки

погонят вон Талмуда злую силу:

воскреснешьь вновь как Лазарь из могилы.


Крепись, мужайся.

Да порукой от поэта

будь свыше нам царица Лизавета,

что не бояся яд жидовских стрел

изгнала бес за русский передел

Указом гневным, царственной десницей

долой шипящих вон за польскую границу.


Падет ярмо жидовское! Не время

еще казаку вдвинуть ногу в стремя,

очистить от жидовских лях свою столицу.

Но в гневе уж Пречистая царица.


Благослови тебя от века и до ныне

все мученики - русские святые.

Роман Эсс — Народ всегда дурак площадный.....


Народ всегда дурак площадный:

толпливых бес свиное стадо,

что скочет в море со скалы.

Козлы, бараны и ослы

пылят вне храма, алтаря

без Бога, гения, царя.


И вождь их вечно тоже Скот

рогатый пляски их ведет

вкруг их кормушек в их низинах.


Меж тем на горних на вершинах

на снеговых, где светит Бог,

живет пророк их одинок,

смотря порой на злые бездны

и пляски небу бесполезных.


Там на века, века, века -

хвосты, копыта да рога.


И чисты ангелы порою,

чтоб не испачкаться с толпою,

вниз не скользят парить над бездной,

не осквернить чтоб риз небесных.

Глядят сквозь облаков прорехи

на злые скотские потехи.

Всяк человек есть суета и прах.....


Всяк человек есть суета и прах:

все копит, копошится, лжет над нами,

пляша на русских царственных гробах,

пляша на русских кладбищах с крестами.


В дворцах их геленджикских будут внуки

чужих родов на мраморе скакать,

и стулья золоченые со скуки

ростовщикам пронырным продавать.


Но странник я,пришелец.Нужно, нужно

куда-нибудь от жизни фарисей

и лицемерья власти этой чуждой

бежать словно кочевник из степей.


Так чуждо все словно бетонные квартиры

оленеводу-чукче в городах:

в необозримых северных снегах

владельцу тундр великих полумира!


Как он весной в  цветущие болота,

на оси мира сидя пред зарей,

всему есть царь и абсолютная свобода,

глядит себе на пошлый шар земной.


Не слыша старых проституток у подьездов

и свистопляску всяких телебес,

и старческий маразм коммуносьездов

на трупе вьялом их КПСС.

Мой забытый виноградник


Мой забытый виноградник,

о роскошных южных днях

через камни вья, проказник,

как ты зреешь на югах?


Уж поди никто знакомый

в твои сени не войдет,

уж никто вина младого

в бочки дуба не нальет.


Сохнешь в пыльный подорожник

в сонном зное под окно,

виноградарь, твой заботник,

помер уж давным-давно.


В стороне глухой, болотной,

у тропы в седую гладь

я на Севере холодном

волен только вспоминать.


В темный вечер, вечер зимний,

где ты, южное вино,

где ты блеск страны счастливой,

когда снег шуршит в окно?

Сказка.


Хорошо при печке,книгах

на деревне у окна,

как в полях в морозных иглах

виснет желтая луна.


В мире всем ветра и лихо,

в мире счастья вовсе нет.

Только здесь светло и тихо,

только здесь тепло и свет.


Только здесь покой воочью,

в мире злобствует порок,

только здесь мне каждой ночью

блещет аленький цветок.


Как легки и ясны краски,

что за чудо! за краса!

Только с ним живою сказкой

расцветают чудеса.


Только здесь дворец злаченый

над причастьем тихих вод

в золотых садах лимонных

и гранатовых встает.

Царство небес.


Коротко лето в северных широтах,

но я,признаюсь, уж к тому привык.

Зной лишь в июль, а в август на болотах

уж дождь волнует тину и тростник.


Зато чудесна здесь как дева осень,

и в светлых сенях у елей, берез

уж по утрам и иней, и мороз

гостит зимой недальней в эту просинь.


Туман как свет небесный и хрустальный

воздвиг чертоги в мареве тайги.

И молят рыбы медленно, печально

холодным ртом во глубине реки.


Росы сверканье серебрит поляны,

небес сапфиры, яхонты горят.

И тонкий лист, и золотой, багряный

в лесных озерах возлежит что клад.


Росы блистанье ярче самой ртути

в сени лесов дано мне одному.

И городских нет ни души в безлюдьи,

сей рай не нужен больше никому.

Поэту - патриоту.


Л.К.


Замри, поэт, над братскою могилой

стихострадальцев ( все потерпит Интернет )

где, говорят, пасутся сборища дебилов,

и, говорят, там умных мыслей нет.


Там не сидят толпой в горе Сионе

меж их кошерных критикесс-подруг

вся нехристь скопом, всяк в своей короне,

еще с Союза их элитный круг.


Они в бумагу вбиты как в базальте

вне русских муз корявые стихи,

как номер проститутки на асфальте

в Москве и в Питере прохожему в плевки.


Что Интернет! всяк гений в нем мимоза!

а прикоснись - окажется верблюд!

Вся Сеть есть свалка для стихов и прозы

и гонораров тут не подают.


Погинешь тут среди стихов-уродин,

сырых, наивных: в черную дыру

глядишь ты как: о дождиках, погоде,

любовь-морковь и прочую муру!


Друг коммунистов пишет без помарок  -

советский гений есть стрелять друзей.

Вот обучили ж грамоте кухарок,

да ювелиров, местечковых швей.


И акушерка Соня Красная в народы,

папаху сдвинув, чешет в три руки -

все знай, строчит себе из пулемета

во русский мiр, в березки и стихи.


Над сей громадной братскою могилой

ты как и я считаешь их гробы.

Ты муз неведомых всегдашний гость унылый

стоишь средь писка подлой черни и толпы.

Роман Эсс. — Нисходящие.


Страна наезжего Убийцы,

что вечно жив живым кумиром -

во ужас и насмешку миру

здесь правят только нечестивцы.


Страна, отвергнута святыми:

проходит Зло само незримо,

сверля глазницами пустыми

под мавзолеем терафима.


В златые ризы облачены

поют их черти в бывших храмах.

И тащат в узах Пентаграмму

стада, Проклятьем заклеймены.


Привыкнув все здесь к сваре, вою

кадит и завтра, и сегодня

иконостасу преисподней

в Кремле под красною звездою.


Под мавзолеем их убийцы

боготверженные толпы

нисходят в адские утробы

на главной площади столицы.


И жутка песнь их с речами:

нисходят ровно и в порядке,

звеня цепями по бусчатке.

И жуток шаг их зол, отчаян

зимой за окнами ночами.