Поэту - патриоту.


Л.К.


Замри, поэт, над братскою могилой

стихострадальцев ( все потерпит Интернет )

где, говорят, пасутся сборища дебилов,

и, говорят, там умных мыслей нет.


Там не сидят толпой в горе Сионе

меж их кошерных критикесс-подруг

вся нехристь скопом, всяк в своей короне,

еще с Союза их элитный круг.


Они в бумагу вбиты как в базальте

вне русских муз корявые стихи,

как номер проститутки на асфальте

в Москве и в Питере прохожему в плевки.


Что Интернет! всяк гений в нем мимоза!

а прикоснись - окажется верблюд!

Вся Сеть есть свалка для стихов и прозы

и гонораров тут не подают.


Погинешь тут среди стихов-уродин,

сырых, наивных: в черную дыру

глядишь ты как: о дождиках, погоде,

любовь-морковь и прочую муру!


Друг коммунистов пишет без помарок  -

советский гений есть стрелять друзей.

Вот обучили ж грамоте кухарок,

да ювелиров, местечковых швей.


И акушерка Соня Красная в народы,

папаху сдвинув, чешет в три руки -

все знай, строчит себе из пулемета

во русский мiр, в березки и стихи.


Над сей громадной братскою могилой

ты как и я считаешь их гробы.

Ты муз неведомых всегдашний гость унылый

стоишь средь писка подлой черни и толпы.

Роман Эсс. — Нисходящие.


Страна наезжего Убийцы,

что вечно жив живым кумиром -

во ужас и насмешку миру

здесь правят только нечестивцы.


Страна, отвергнута святыми:

проходит Зло само незримо,

сверля глазницами пустыми

под мавзолеем терафима.


В златые ризы облачены

поют их черти в бывших храмах.

И тащат в узах Пентаграмму

стада, Проклятьем заклеймены.


Привыкнув все здесь к сваре, вою

кадит и завтра, и сегодня

иконостасу преисподней

в Кремле под красною звездою.


Под мавзолеем их убийцы

боготверженные толпы

нисходят в адские утробы

на главной площади столицы.


И жутка песнь их с речами:

нисходят ровно и в порядке,

звеня цепями по бусчатке.

И жуток шаг их зол, отчаян

зимой за окнами ночами.

Abussus abyssum.


Проснись от сна. В поля бурьяна

взойди по пояс в день унылый

в невосходящее светило,

гряди в полунощные страны.


Взлететь пытайся над гробами,

мимо руин, погостов сирых

иди и путайся ногами

в сетях восторженного мира.


И вниз смотри с великим страхом:

там в городах, покрытых тьмою,

идет дележка зла и праха

и шевелится все живое.


Там в безднах мрачных, безднах темных

Содом бытийствует вальяжный,

там сны темны в многоэтажных

у них могильниках бетонных.


Во мгле мосты висят,мигая,

под небоскребами дворцов.

И кто-то плещет черной стаей

над мириадами голов.


Потом,увидя все, в иное

крылами отлететь спеши

в поля былые спелой ржи

и в крестьянское святое.

Интернетная скука.


Итак, январь окончен. Небеса

бессолнечны: в сени елей с Аркашей

идти легко по насту два часа

тропой лосиной до избенок наших.

В дни эти серые обкновенно тихие

пить чай с печеньем и вареньем облепихи.


Давно издохший старый телевизор

стоит в сенях, морозом убелен.

И поминать богатый социализм,

и те зарплаты, цены тех времен,

когда чиновник дует молодежке:

- Вы там в глубинке жрите макарошки!


Подножный корм, да Дерипаска, Греф,

спасенье сел и деревень РФ,

когда с Москвы витийствуют уроды,

цвети живей на наших огородах!

Когда вверху реактивный звук

везет в Хургаду молодящихся старух.


Московский лоск из иностранной прессы

читаю я о Бентли, Мерседесах.

Когда Гундяев помавать в запарке

грядет средь митр и позлащеных бес

благословлять Систему олигархов

в магендавидах новодела ХХС.


На графоманских форумах камланий

( давно забанен на "Избе-читальне" )

смотрю в окошко я на Север дивный,

в стихов миллион в лиризм беспринципный,

как будто пишут эти человеки

в усадьбе сидя в позапрошлом веке.


Смеясь стихам Кибирова как все,

прочтя Совдепа "Оду колбасе",

и муз продажных пропыленные анналы

в нерусские бумажные журналы,

я говорю : советских графоманов

сожрала Лета, как это ни странно.


Ища напрасно новых Пушкиных на сайтах,

по Лирунету роясь в мегабайтах,

где графоман унылая докука

с любовных лирик восхвалять друг друга

на бреге Леты на гармошке в три руки,

валяя безопасные стихи.......


Зевая в вечер однова в страну

под местную и круглую луну

стихов еврейских, песенок кошерных

с Москвы и Штатов долгие химеры:

Collapse )

Отвержение.


Козлам упрямым век и стран,

безбожным, наглым, злым, ревучим,

вовек пригоден лишь Тиран,

палач, тюрьма, кнуты да крючья.


И нет страшнее на земле,

чем слава, власть для нечестивых

козлищ вонючих и блудливых -

что в Белом доме, что в Кремле.


Когда козел, трясун и вор

на царском троне восседает,

уж не Закон, а сам Топор

внизу стадами управляет.


Козлам, воронам и свиньям,

обжорным, диким и тщетливым

всегосударства отдан храм

небесной чистоте на диво.


Козлы везде стоят стеной,

себя сжирая с огородом.

И только ядерной войной

то остановит Бог народов.

Роман Эсс. — Тюрьма.

И этот плес, волна с веслом,

и легкость гордого паренья

высокой птицы в опереньи,

ученых головокруженье -

все соразмерено Числом.


Мы верим в истины лишь ложные

у патриархов частных вер

земных причастий и химер

неандертальцев из пещер,

когда возвысились ничтожные.


Небесный бич нас бьет порозно,

томимся мы в оковах грозных

все пригвожденное во тле

ползет, придавлено к земле,

пылит, грызется - впереди

лишь ад дымится на пути.


И правит нами Ветх закон:

и Смерть владычит от рожденья,

с вождями богоотверженья

мы стали стадом самомнений

и строим новый Вавилон.


Благословляет нас широко

горилла в облаке высоком.

Роман Эсс - Незыблемое.


Есть мир другой: вон он за поворотом,

явней чем наш, незыблемый сосед, -

стоит столпами в облаках веками,

стоит и блещет радугой лугами.

Иное солнце ходит там в высотах,

но лишь немногим - невечерний Свет.


Он в плеске рыб в речушке под покосом,

в глазах бездонных видимых зверей,

в качаньи трав на том холме высоком,

на самом дне в том омуте глубоком.

Но далеко он от стихи грозной

для беззаботных нынешних людей.


Тот грозен мир к чужим, себя он прячет

от наших зол, тщеты и неудачи,

куда сокрылись, жженые дотла

рабы квартир, тщедушные тела

упрятав в стены от тоски и плача

страдальцев мира по углам пропащим.


Туда глядят над бездной расстояний

премудрым взором травы и кусты.

Постичь тот мир возможет лишь Молчанье,

не тучи слов безумной суеты,

о нем гласит любая сторона,

о нем поет зеленая Луна.


Когда зимой на странные сугробы

стоит веками этот странный снег

на ели, крыши, на зверье и тропы,

когда все спит, спит смертный человек,

явней чем ты, чем я, сугробы вьюг,

стоит тот мир, очерчивая Круг. 


Когда ночами в облаках из рая

проходят звезды в вечном мире том,

о нем гласит струна, поля и нивы

на злые сны от века нечестивых.

И ходит ангел в облаках, смиряя

безбожный мир недрогнувшим Числом.

Роман Эсс - Вавилон.


Невежество владеет дураком

и служит празднословием злодею.

Убогим современным языком,

поэт, дерзни создать ты "Одиссею"!


Мы безязыки стали как моллюски,

грызя друг друга сотню лет подряд.

Сам сатана в квартирах стал как брат,

и льстить безумцам: "Русский лучше русских!"


И тупо смотрит ввысь больной народ,

почесываясь в божие орбиты,

на сотни светолет тому вперед -

лишь подлый раб у злых космополитов.


Среди иных нехристианских стран

дадим мы фору в атеизме дурням прочим.

Так пожирает нас Левиафан

при свете дня, а мы тому хохочем.


Скопцы забот и праха, мы грядем,

все должники у золотых кумиров,

мы в скотобойню прем и бьемся лбом

витиям суемудренного мира.

Роман Эсс - Пейзаж.


Январский серенький денек:

всяк ляг да плюй под потолок!

Руины бани безисходны...

Словно  прошел тут сатана,

проходят тени у окна

в деревне русской безработной.


У бюста Ленина в буран

вроде советских партизан

топочут с сумками с ларька

папаши Зю как пионеры -

богаты лишь пенсионеры.


Унынье, холод да тоска.


И одиноко и бесцельно

над всем дымит труба котельной.

А у закрытой у больнички

орет ворона на ветвях

вслед уходящей электричке.


Спаси их всех что ли аллах?


Наташка спиртопузырьком

плетется в мареве седом,

поскольку нынче понедельник.

И закусила уж драже -

как все младые тут без денег,

опохмеленная уже.


Опохмеленные слегка

грядут с реки два рыбака,

остаток здешнего народа.

И без налима, без язя

пустые ящики неся,

опять без рыбы и дохода.


И как Беда и Неудача

ползет в наморднике собачьем

с утра едва еще с постели,

а нею наш всеобщий пес,

бубня сама себе пол нос -

соседка Таня еле-еле.


Весьма веселые притом

влекут на сдач металлолом

не как угрюмые тут все,

где на сугробе пляшет бес,

былые  член КПСС

по оснеженному шоссе.


Чиновник, полный весь хлопот,

свистит на "Вольво" сквозь народ

в шарфе от Гуччи при параде,

снег завивая ввысь винтом.

В Анталье или там в Хургаде

здесь не бывал почти никто.....


Витек орет им: Суки! бляди!


Когда вечор гудет буран

средь сих безлюдных диких стран,

стихов любовных их ишшо,

детей упорных совмещан -

то в интернете хорошо

читать сто тысяч графоман.

Роман Эсс - В тайге.


Просыпайся и оденься.Хоть морозы велики,

мы увидим брег реки

с колдовскою, золотою заметенною тайгой;

ветви, светом позлащены

над деревней освященной

солнцем с розовой луной.



И холмы вдали,и остров,

потухающие звезды,

избы сирые в снегах.

Мы пройдем по тропке узкой

в величавых соснах русских

и в наутренних дымах

к кораблям, что спят в снегах.


Рыбаку уже над лункой

ты сверкаешь в полушубке

словно райские деревья

дремоты в январском сне -

в белой-белой кисее

над проснувшейся деревней.


Кот лишь нежится бездельник.

Не беда, что нету денег:

посмотри, как все сверкает

над чертогом изо льда!

Петухи поют и лают

и собаки как всегда.


Никого не привечая,

мы потом напьемся чая

да растопим камелек,

развернем стихов тетради

утра в синей благодати

под сосновый потолок.


Ты утри немые слезы

и при треске дров березы

посмотри - вон ходит хорь,

прогоняя жизни морок

как колдун в снегу у елок,

и забудь земную скорбь.